Владимир Николаевич Корнилов

Владимир Николаевич Корнилов

Об авторе

[b]КОРНИЛОВ Владимир Николаевич[/b] (29.6.1928, Днепропетровск — 8.1.2002, Москва) — поэт, прозаик. Род. в семье инженеров-строителей. В 1941 был в эвакуации в Новокузнецке, в 1943 приехал в Москву. В 1945-50 — студент Лит. ин-та, откуда его трижды изгоняли за «идейно порочные стихи» и за прогулы. В 1950-54 служил в армии. Поэтич. дебют — в 1953 в «Лит. газ.». В 60-е гг. получает известность после публ. поэмы «Шофёр» в сб. «Тарусские страницы» (1961), которую, однако, ни в одну из своих книг не включал. Первые сб. стихов «Повестка из военкомата» и «Начала» были рассыпаны цензурой в верстке. Был ли К. «молодым»? Трудно сказать. Казалось, да. По общей позиции, по «месту в драке». Но в «боевые действия» он вписывается плохо. Он вообще никуда не вписывается. Ни в традицию, ни в авангард. Ни вправо, ни влево. Ни в «послевоенные», ни в «военные». И по возрасту где-то «между» лет на 6-7 старше «мальчиков», и, однако на фронте не побывал: не успел. От первых его отделяет глухая закрытость тяжелого стиха, полное отсутствие «звона». Но и от «окопных лейтенантов»: от Б. Слуцкого, А. Межирова. С. Орлова — тоже отделяет что-то: отсутствие контактного нерва в стихе, признаков окопного братства — обращенности к «своим» (впрочем, как и у молодых). Он — в другом измерении, чем все, что-то одинокое в нем, хотя по судьбе — «шестидесятник». Идеалист, сохранившийся с довоенных времен. С концом «оттепели» К., попытавшись удержаться в пределах издаваемой словесности, выпустив изрядно процеженные цензурой сб-ки стихов «Пристань» (1964) и «Возраст» (1967), практически уходит в самиздат; его стихи и поэма «Заполночь» распространяются в списках. Первая пов. «Без рук, без ног» (1965) — 3 летних дня 1945 переворачивают жизнь моск. подростка, доводя его до попытки самоубийства, — была сразу отвергнута редакцией «Нового мира» (опубл. в 1974-75 в ж. «Континент» и переведена на ряд иностранных яз.). Вторая пов. «Девочки и дамочки» (1968), принятая к печати ж. «Новый мир» и «зарубленная» цензурой (1971), также была переправлена на Запад, опубл. в ж. «Грани» и переведена на англ. и нем. языки. Это и провело водораздел между работой К. и сов. официальной лит-рой. В 1977 — полный разрыв с ней: за письмо «главам государств и правительств» с просьбой защитить академика А. Сахарова, подписанное К. вместе с Л. Чуковской, В. Войновичем и Л. Копелевым, его исключают из СП. Глухое молчание на родине и публ. на Западе длятся до 1988. Лишь с торжеством гласности его произв. вернулись к нам: сб-ки стихов выходят регулярно, издана также опубл. за рубежом проза. Мн. сюжеты в работе К. — армейские. Солдат вытянулся в тени меж колесами заколодившего грузовика, нырнул туда под матерок шофера и дымит. Середина века — 51-й год. Солдат загорает, а служба идет. Небо над «ЗИС»ом — как небо Аустерлица... Тайна стиха — в отказе от реакций, которых ждешь. Отказ от соблазнов, зовущих «справа-слева». От скоса глаз на идущих с моря купальщиц. От скоса чувств на культ личности, стоящей в самом зените. От скоса чувств на солдата, который чистит машину. Душа «сама себя держит». Никаких объяснений. Тяжелый, усталый стих К., непрерывно пропускающий сквозь себя и «прозу», и «быт», и «подробности», смыкается вокруг невидимой точки в самом центре существования. Есть что-то, относительно чего всё остальное — неважно. Это невозможно внятно очертить словами. Это существует в несоизмеримости со всем остальным. При таком «западании» внутрь себя — поразительна живая чуткость поэта к внешним впечатлениям, неутолимое любопытство к фактам, неутомимому труду каждодневного бытия, ложащегося в тяжелый стих. Красивость, «воздушность», «голубизна» тут совершенно немыслимы. Другой край: тяжелая некрасивость, чернота навороченной пахоты фактов, дымящиеся отвалы повествования — вполне мыслимы, возможны, реальны, написаны, изданы, прочитаны. Входят в историю лит-ры. Но жжёт — короткое замыкание стиха, собранного вокруг одного выделенного факта. Факт может быть общеизвестным, стократ обкатанным, намертво вошедшим в чужие концепции. Как цареубийство 1 марта 1881. К. факт из сети чужих концепций изымает. Он соскребает идеологические краски, убирает «цели», «задачи», «идеалы». Остается «барышня с платочком». Остаются «два парня». И «августейший внук», которого рвут бомбой на канале «имени прабабки». За что? Как? Цели исчезли — осталась смерть. Но от простейшего, ставшего «одноклеточным» факта, от простейшего мотива (где средний поэт, может, и остановился бы, возведя простейшее на уровень последнего) стих К. возвращается к высокому безумию Истории, к карусели, к круговерти насилия, в котором она совершается. Поэт не «разоблачает», не «прозревает», не «жалеет». Он стоит перед тайной. Он чувствует ужас беспочвенности, ужас богооставленности. Но не может отвлечься никакой проповедью, никакой ложью, никакой «истиной», годной для всеобщего употребления. Истина совершенна. И музыка — это музыка «для себя». Джаз в пустой ночной электричке — вот апофеоз безадресной исповеди среди необъяснимого абсурда существования. Из таких глубин рождается вера. И туда же возвращается, пройдя сквозь невменяемость очевидного бытия. «Андеграунд» К. имеет мало общего с программным диссидентством; это скорее «унгрунд», бездна, которую он прозревает и под чистой мыслью, и под чистой почвой. Он всматривается в того офицера, который идет не в ногу, но это не апофеоз бунта или неподчинения. Просто несовпадение твоего и общего, права и силы, унгрунда и грунта. Может не совпасть, может и совпасть. К. — поэт молчаливой автономии, тихой независимости, тайной свободы. К.-прозаик — исследователь того же внешнего «хаоса» с точки зрения невидимого внутреннего «космоса». Его ром. «Демобилизация» (1971) напечатан на Западе по-русски (1976), по-немецки (1982) и в России (1990) — обширное, неск. просевшее под тяжестью фактуры повествование, где много лиц, сцен, подробностей и мыслей, и всё это как бы разливается вширь, по поверхности памяти, имея целью не столько разрешение вопросов, сколько воссоздание реальности, вопросами засевшей в сознании. Это именно «путешествие в хаос». Время действия — переходное, смутное: поздняя зима, ранняя весна 1954. Сталина уже год как нет, но портреты еще висят, и система еще не пошатнулась, только ослабла хватка; вместо стальной руки чувствуется сверху то ли неуверенность, то ли лукавая потачка. Все дрогнуло, поползло, потекло, и все слегка помешались. Мучительна, но упряма надежда все-таки найти общий смысл в общем хаосе и развале. Как это всё примирить, как объяснить? «Не знаю», — отвечает К. Другие уверены, что знают. И с левого, и с правого боку. К. — не «сбоку». Он из глуби. Просто слушает. Потрясающая способность слушать эпоху, вникать в ее какофонию, в ее заведомую необъяснимость, ничего «не зная» о ее логике, но выявляя тот план бытия, у которого только одно измерение: оно — есть. Тщета — есть. Невыносимость — есть. Ничего другого не будет. Только это. Соч.: Пристань. М., 1964; Возраст. М., 1967; Надежда. М., 1988; Музыка для себя. М., 1988; Польза впечатлений. М., 1989; Девочки и дамочки: Пов. // Это мы, господи: Сб. М., 1990; Демобилизация // Звезда. 1990. №№7,9-10; Избранное. М., 1991; Стихотворения. М., 1995; «Покуда над стихами плачут...» (Книга о рус. лирике). М., 1997; Суета сует. М., 1999. Лит.: Паперный З. Необычайность простоты: Стихи В. Корнилова // Труд. 1964. 23 дек.; Бабенышева С. Суть простоты // Знамя. 1965. №1; Иверни В. Попытка времени (Проза Владимира Корнилова) // Континент. 1976. №9; Иванова Н. Судьба // Лит. обозрение. 1987. №10; Аннинский Л. «Пред волею и бедой» // Новый мир. 1988. №2; Рассадин Ст. Пленник времени // Знамя. 1989. №5; Дедков И. Осенней порой 41-го года: [Рец. на пов. «Девочки и дамочки») // Новый мир. 1991. №7; [Красухин Г.]: [Рец.] // Лит. газ. 1991. 25 дек. Л. А. Аннинский. (Из биографического словаря "Русские писатели XX века")

читать полностью

Переводы

Поэты Урала. Антология в двух томах. Том 1
Иван Бахтин